Какие книги о блокаде ленинграда почитать? небольшая коллекция

Лидия Гинзбург «Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека»

Об их издании в СССР нечего было и думать. Лидия Гинзбург это понимала хорошо: недаром в ее прозе так часто мелькает мысль, а не загнивают ли тексты без читателя. Над записками Гинзбург работала почти полвека, начиная с 1942 года; при публикации поставила тройную дату «1942 — 1962 — 1983». То, что человек подобного интеллекта и литературного дара пережил блокаду и рассказал о ней, своего рода культурная удача: на такой бесстрашный уровень осмысления экзистенциальный опыт блокады был поднят впервые и один-единственный раз. День дистрофика (начинается микроглавой «Пробуждение», кончается «отходом ко сну»), разговоры в столовых и на улицах, — с наибольшей полнотой блокадная проза Гинзбург издана совсем недавно, в 2011 году.

Цитата:

«

В отчужденном теле совершается ряд гнусных процессов — перерождения, усыхания, распухания, непохожих на старую добрую болезнь, потому что совершающихся как бы над мертвой материей. Иные из них даже незаметны для пораженного ими человека. «А ведь он уже пухнет», — говорят про него, но он еще не знает об этом. Люди долго не знали, пухнут ли они или поправляются. Вдруг человек начинает понимать, что у него опухают десны. Он с ужасом трогает их языком, ощупывает пальцем. Особенно ночью он подолгу не может от них оторваться. Лежит и сосредоточенно чувствует что-то одеревенелое и осклизлое, особенно страшное своей безболезненностью: слой неживой материи у себя во рту.

Месяцами люди — большая часть жителей города — спали не раздеваясь. Они потеряли из виду свое тело. Оно ушло в глубину, замурованное одеждой, и там, в глубине, изменялось, перерождалось. Человек знал, что оно становится страшным».

Издательство

«Новое издательство», 2011

В шубах и валенках

Частыми гостями в библиотеке были военные. Их интересовала техническая литература по строительству оборонительных сооружений, прокладыванию сетей связи и тактике ведения боев. Врачи приходили в библиотеку за медицинскими справочниками, их интересовали симптомы заболеваний, альтернативные методы лечения, а также профилактика заразных инфекций. Нередко на пороге библиотеки показывались и журналисты. В условиях нехватки информационных ресурсов сотрудники городских газет искали исторические сборники и подшивки периодических изданий.

Работала библиотека в условиях экстремальных. Осенью 1941 года в здании на Садовой улице отключили отопление, в январе 1942-го — воду. Зимой в помещении была минусовая температура, поэтому просторные читальные залы закрыли, посетители занимались в кабинетах администрации, меньших по площади. Их получалось хоть как-то отапливать.

Каждое утро библиотекари — а это в основном женщины хрупкого сложения — начинали с заготовки дров. Поскольку библиотека была открыта до позднего вечера, читателей, которые приходили после 18:00, просили приносить с собой фонари.

Таня Вассоевич, 13 лет

Таня Вассоевич, как и Юра Рябинкин, начала вести записи в день нападения Германии на Советский Союз. Семья школьницы жила на 6-й линии Васильевского острова, в доме №39. Когда началась война, отец Тани, Николай Брониславович, был далеко от дома – он отправился в геологическую экспедицию. Таня осталась в Ленинграде с мамой, Ксенией Платоновной, и 15-летним братом Володей.

Вот некоторые строки из ее дневника:

«22 июня 1941 года. В 12 часов дня объявили, что началась война. По радио выступал т. Молотов с речью. Мама плакала. Я улыбалась. (…)

23.VII. К нам пришла управдом и сказала: «Срочно собирайтесь, через час вы поедете на трудработы в Красное село». Я и Вова собрались и вышли к воротам. (…) Я только развязала рюкзак и вынула бутылку кефира, как что-то тихо загудело и люди закричали, что тревога. Я стала собирать вещи не очень-то спеша, как делала это в Ленинграде во время тревоги. И вдруг над головой зажужжали немецкие самолёты и где-то рядом забабахало. Это были первые залпы в моей жизни, и я очень испугалась. (…) До сих пор не знаю, были ли это бомбы или зенитки, но что-то так громко бабахало, и казалось, еще ближе, ближе и вот разорвётся над нами. Но вот стало утихать, и потом совсем стало тихо. Мы поднялись из канавы бледные, все в пыли. (…) Опять залпы. Мы бежали к парку, а военные, стоявшие на карауле по дороге, указывали нам путь, смеялись и говорили: «Ничего, привыкнете!» (…)

Первым умер брат Володя: его не стало в январе 1942 года. Несмотря на то, что Тане было всего 13 лет, она сама занималась организацией похорон – маме уже не позволяло здоровье. Спустя месяц не стало и Ксении Платоновны.

Тане не сразу удалось устроить вторые похороны, и тело матери еще девять дней лежало в квартире. В конце концов, благодаря сердобольному сторожу Худякову Тане удалось похоронить мать на Смоленском кладбище. В своем дневнике девочка нарисовала карту кладбища и схему расположения могил: она надеялась, что, если сможет выжить, обязательно найдет маму с братом и установит на могилах памятники. При этом описывая все, что было связано с датами смерти и захоронения близких, Таня использовала особый шифр, который придумала сама. Она знала, что похоронила родных полулегально, так как Смоленское кладбище было закрытым. Кроме того, вся пережитая боль, связанная с утратой и похоронами, была для нее слишком личной и сокровенной.

Фото: ТАСС / Христофоров Валерий

«(…) Страницы склеены, чтоб никто не видел самого сокровенного. На похоронах были тетя Люся, Гросс-мама, я и Толя Таквелин – Вовин лучший друг и одноклассник. Толя плакал – это растрогало меня больше всего. (…) Вова и мама похоронены в настоящих гробах, которые я покупала на Среднем проспекте у второй линии за хлеб. Худяков вырыл за крупу и хлеб. Он хороший и взял с меня, что у меня было и не ругался и был добр ко мне. (…)

Я стояла в комнате у печки отвернувшись и не плакала, мне было страшно. Я не понимала, не верила… я никогда в жизни не видела близко мертвого человека.

Мороз. Яркое солнце. Я иду в детскую больницу на 3-й линии. Взять свидетельство о смерти. Я в Вовиной шубе. (…) Гл. врач находит картотеку Владимира Вассоевича и крупными буквами поперек выводит УМЕР. (…)»

Блокаду Таня Вассоевич пережила, впоследствии закончила художественное училище и архитектурный факультет ЛИСИ. Много лет она преподавала детям изобразительное искусство. Вернувшись из эвакуации в освобожденный Ленинград, девушка первым делом попыталась разыскать лучшего друга своего покойного брата – Толю. Но его уже не было в живых, как не было многих, кого Таня знала до начала блокады. 9 мая 1945 года 17-летняя Таня записала в дневнике: «Вот, только одна Таня может слушать (про) конец войны. А сколько людей не могут! (…)

Может, я немного боялась этого дня; я считала, что встретить его я должна, как-то серьёзно, что к этому времени должно что-нибудь произойти. (…) У меня не было радостного веселья, у меня была какая-то строгая радость. Я танцевала и пела, но мне (пожалуй) больше хотелось сказать людям что-нибудь такое, чтобы они стали бы сразу смелыми, честными, добросовестными и трудолюбивыми. Чтобы они поняли, что же в жизни есть хорошее, когда бывает действительно весело, а действительно бывает только тогда, когда ты сделал какое-нибудь трудное и благородное дело, и потом веселишься. Тогда веселье и счастье бывает настоящее».

Татьяна Вассоевич прожила долгую жизнь и умерла в январе 2012 года. Дневник блокадницы был издан ее сыном –доктором философских наук, руководителем Санкт-Петербургского регионального информационно-аналитического центра Российского института стратегических исследований (РИСИ) Андреем Леонидовичем Вассоевичем.

«Никто не забыт и ничто не забыто»

Поэтесса Ольга Бергольц всю блокаду прожила в Ленинграде. Ее называли «Ленинградской Мадонной». Все 900 дней она была «голосом города». Работала на радио. Почти ежедневно обращалась к жителям осажденного города. В книгу «Никто не забыт, и ничто не забыто» вошли дневники, письма и стихи.

Никто не забыт и ничто не забыто, На все поколенья и все времена. Сединами живших и кровью убитых, Оплачена страшная эта война. Нет радости большей, чем радость Победы, Но горечь утрат отзывается в нас. И пусть не стыдятся почтенные деды, Безудержных слёз, что струятся из глаз… И если б их видели те, кто погибли, Сказали: «Не плачьте, а будьте верны Мечтам нашим светлым. Тому, что достигли. И стойкими будьте. Такими, как мы. Мы этой Победой себя утверждали. Свободу несли человечеству мы. А верой в Победу, которую ждали, Ещё до сих пор поражается мир»… Пусть люди запомнят, что было не с ними. Узнают, как вдовы всё верность хранят. И ждут стука в дверь они, вечером синим, Забыв, что любимые сном вечным спят… Никто не забыт и ничто не забыто. Хоть радость Победы до боли грустна. А мы поклоняемся праху убитых, Когда к нам в Россию приходит весна.

Фото: ТАСС

27 января 1944 года блокада Ленинграда была полностью снята. В мае 1965 года Ленинград получил почетное звание «Город-Герой».

Юра Рябинкин, 16 лет

Фото: википедия / блокадная книга (1937 год)

Юра Рябинкин родился в Ленинграде 2 сентября 1925 года. Записывать все, что с ним происходит, он начал в первый же день войны – 22 июня 1941 года. Сына и его младшую сестру Иру мать воспитывала одна: отец ушел из семьи в 1933 году, женился повторно и уехал в Карелию. Мама Юры, Антонина Михайловна Рябинкина, была интеллигентной, начитанной женщиной, в 1941 году работала заведующей библиотечным фондом.

Когда началась война, Рябинкины решили остаться в Ленинграде. Это решение, как и для многих семей, стало для них фатальным. Осенью 1941 года Антонина посоветовала сыну поступить в военно-морскую спецшколу, чтобы в дальнейшем у него было больше шансов эвакуироваться, но Юра не прошел медкомиссию: у мальчика было плохое зрение и плеврит.

25 сентября 1941 года Юра сделал в дневнике следующую запись:

«Сегодня я окончательно решил, что мне делать. В спецшколу не иду. Получаю паспорт. Остаюсь в школьной команде. Прошу маму эвакуироваться, чтобы иметь возможность учиться. Пока езжу на окопы. Через год меня берут в ар­мию. Убьют не убьют. После войны иду в кораблестроительный институт или на исторический факультет. Попутно буду зарабатывать на физической работе сколько могу. Итак, долой политику колебаний! (…)

Мое решение – сильный удар для меня, но оно спасет и от другого, еще более сильного удара. А если смерть, увечье – то все равно. Но это-то именно и бу­дет, наверное, мне. Если увечье – покончу с собой, а смерть – двум им не бы­вать. Хорошо, очень хорошо, что у мамы еще есть Ира».

Как и в других блокадных дневниках, характер записей Юры постепенно меняется, и изменения эти, хоть и постепенны, но жутки: от первых переживаний войны и размышлений о планах на дальнейшую жизнь – к полному отчаянию и единственному желанию – поесть досыта.

«Сегодня придет мама, отнимет у меня хлебную Ирину карточку – ну ладно, пожертвую ее для Иры, пусть хоть она останется жива из всей этой адской (неразборчиво), а я уж как-нибудь… Лишь бы вырваться отсюда… Лишь бы вырваться… Какой я эгоист! Я очерствел, я… Кем я стал! Разве я похож на того, каким был 3 месяца назад?..», – писал Юра 28 ноября 1941 года.

8 января 1942 года Антонина Рябинкина с дочерью отправились в эвакуацию. Юре пришлось остаться: от голода и слабости он уже не мог ходить. Антонина и Ирина прибыли в Вологду 26 января, в тот же день мать Юры умерла прямо на вокзале от истощения. Ирину отправили в детприемник, позднее – в детский дом в деревне Никитская, откуда после победы ее забрала тетя. Судьба Юры так и осталась неизвестной. Последняя запись в его дневнике появилась 6 января 1942 года – за два дня до отъезда матери и сестры:

«Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит – я уж себе даже представить этого не могу, как она хо­дит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нерв­ные припадки, она не может вынести моего никудышного вида – вида сла­бого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле пере­двигается с места на место, мешает и «притворяется» больным и бессиль­ным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы… из меня уходят, уходят, плывут… А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит? И сейчас я, я, я…». На этом дневник обрывается.

Рассказы о блокадном Ленинграде

Немцы 27 августа, захватив вблизи реки Тосны сёла Ивановское и Отрадное, вышли на левый берег Невы. С захватом Шлиссельбурга 8 сентября всё левобережье Невы от реки Тосны до Ладожского озера оказалось в руках немцев. Немцы надеялись, что финны, наступая, дойдут до правого берега Невы и соединятся с ними, а Ленинград попадёт в полное кольцо блокады.

К началу октября 1941 года почти вся бронетехника группы «Север» была передана группе «Центр». В числе 24-ёх сильно потрёпанных дивизий осталось только две танковых и две моторизованных дивизии.

Самая длительная и жестокая осада в военной истории человечества
Операцию по захвату Ленинграда войска Вермахта начали 10 июля 1941 года. Группа армий «Север» в составе двух полевых армий и 4-й таковой группы должны были сломить сопротивление наших войск южнее Ленинграда.

«Здесь жили и работали в экстремальных условиях, как на фронте: подвергались бомбежкам и обстрелам, мерзли, голодали, умирали, праздновали победы. Работали до последнего вздоха, не давая городу почувствовать себя оторванным от «большой земли», от всего мира»

Легендой Ленинградского и Волховского фронтов стал минометный расчет братьев Шумовых. Виртуозная военная работа шести братьев из Тувы стала образцом для подражания и хрестоматийным примером для всех артиллеристов.

Генерал-майор Николай Павлович Симоняк, ставший главным действующим лицом баллады, сыграл огромную роль в успешном прорыве кольца и последующем снятии ленинградской блокады.

Почти 900-дневная блокада Ленинграда — это самая длительная и жестокая осада в военной истории человечества. В городе, жители которого умирали от голода и холода, единственным средством связи и коммуникации было радио.

Об ужасах того времени лучше и полнее всего описано в мемуарах Д.Лихачева, который выжил в осажденном городе в страшный первый год блокады, а также в «Блокадной книге», составленной А.Адамовичем и Д.Граниным по воспоминаниям блокадников.

Коп­тил­ка

Са­мо­дель­ная коп­тил­ка и бло­кад­ная пор­ция хле­ба

В сен­тяб­ре 1941 го­да в до­мах бы­ло зап­ре­ще­но поль­зо­вать­ся элек­троп­ри­бо­ра­ми, в де­каб­ре су­точ­ная вы­ра­бот­ка элек­тро­энер­гии сок­ра­ти­лась в семь раз. Поз­же жи­лые до­ма во­об­ще бы­ли ис­клю­че­ны из спис­ка объ­ек­тов, ку­да по­да­ет­ся свет. Ос­ве­тить свои жилища бло­кад­ни­ки пы­та­лись при по­мо­щи коп­ти­лок.

В коп­тил­ку кро­ме ке­роси­на, ко­торый был де­фици­том, на­ли­ва­лась и лю­бая дру­гая жид­кость, спо­соб­ная го­реть, нап­ри­мер средс­тво для очис­тки де­ре­вян­ных по­ли­ро­ван­ных пред­ме­тов, «па­ро­вое мас­ло». По кар­точ­кам ке­росин по­явил­ся вес­ной 1942 го­да, все­го до лит­ра в ме­сяц. Коп­тил­ки заг­ряз­ня­ли ком­на­ты, ко­поть по­яв­ля­лась на сте­нах, по­тол­ках и по­лу. К это­му еще при­бав­лял­ся неп­ри­ят­ный за­пах.

Дневники блокадных детей

Сохрани мою печальную историю. Блокадный дневник Лены Мухиной

Елена Мухина родилась в Уфе. В начале 1930 годов вместе с матерью переехала в Ленинград. Когда её мать заболела и скончалась, девочку удочерила тётя, Елена Николаевна Бернацкая, работавшая в то время балериной в Ленинградском малом оперном театре, потом художником в том же театре.

В мае 1941 года, в записной книжке Бернацкой, Лена начала вести дневник. С началом войны записи в дневнике носили бодрый характер, но в дальнейшем, особенно в связи с блокадой Ленинграда, их характер изменился. В них откровенно и детально описывалась жизнь в осаждённом городе: обстрелы и бомбёжки, крохотные пайки хлеба, холодец из столярного клея, смерть близких людей.

Лена внимательно фиксирует приметы блокадного быта, пытается осмыслить свои поступки и душевные движения. 7 февраля 1942 года скончалась и приёмная мать. Последняя запись в дневнике датирована 25 мая 1942 года. В начале июня 1942 года в истощённом состоянии Лена Мухина была эвакуирована в город Горький. Потом училась, работала, умерла в Москве 5 августа 1991 года.

Дневник Лены Мухиной хранится в Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга. При помощи историка С. В. Ярова в 2011 году дневник Лены Мухиной был выпущен в издательстве Азбука с его же вступительной статьей.

В Озоне        В Лабиринте           В My-shop

Про Капу Вознесенскую

Блокадный дневник 14-летней школьницы, ленинградской Анны Франк, найденный жильцами одной из коммуналок в 2010 году, опубликован к 70-летию Победы.

Про Аню Бирюкову

Блокадный дневник четырнадцатилетней ленинградской школьницы. Июнь 1941 — май 1943 гг. Как и Капа Вознесенская, Аня родилась в ноябре 1927 года, с разницей в несколько дней. Они непохожи — боевитая Капа и спокойная, с внутренним достоинством («но мы еще кошек не ели, так как у нас натура совсем другая…») Аня. Но общее Пережитое делает их близкими… Дневник опубликован в конце 2015 г.

Школа жизни. Воспоминания детей блокадного Ленинграда

Сборник рассказов от первого лица тех, чьё детство пришлось на тяжёлое блокадное время. Болезненные воспоминания героев, их стойкость и мужество ещё раз напоминает читателям, какой нелегкой ценой досталась Великая победа. Издан в 2014 г.

Военный дневник Тани Вассоевич

Эта книга — уникальный военный дневник ленинградской школьницы Тани Вассоевич, которая была в числе тех, кто пережил самую страшную блокадную зиму 1941-1942 годов. В январе 1942 года она похоронила своего 16-летнего брата Владимира, а в феврале свою маму Ксению Платоновну.

С самого первого дня войны до победного мая 1945 года Таня вела записи, которые замечательны ещё и тем, что содержат множество цветных рисунков. Именно они превращают дневник Тани в подлинное произведение детского изобразительного искусства времени Великой Отечественной войны. Сегодня этот исторический документ бережно хранится её сыном — профессором Андреем Леонидовичем Вассоевичем, который предпослал публикации 2015 г. военного дневника вступительную статью.

Дети блокадного Ленинграда Светлана Магаева и Людмила Тернонен

Книга подготовлена к 70-й годовщине полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов при участии «Московской общественной организации ветеранов – жителей блокадного Ленинграда».

Авторы в детском возрасте пережили бомбардировки и артобстрелы, лютый голод и промозглую стужу первой блокадной зимы. В книге представлены психологические портреты 126 блокадных детей разного возраста, приводятся данные о вкладе ленинградских детей в оборону города и о спасении осиротевших малышей.

Авторы, профессиональные врачи более чем с полувековым стажем, систематизировали особенности характеров блокадников, которые способствовали выживанию в экстремальных условиях: выносливость, обостренное чувство гражданского и семейного долга, ответственность, самообладание в критических ситуациях.

Все выжившие в блокаду дети состоялись в дальнейшем как незаурядные личности. На Пискаревском, Смоленском, Серафимовском и Волковом кладбищах покоятся жертвы блокады, в том числе ленинградские дети. Никто не знает, сколько детей погибло от голода, сколько убито бомбами и снарядами. По некоторым подсчетам, из 400 тысяч детей, остававшихся в городе к ноябрю 1941 г., погибло не менее 200 тысяч.

В книге собраны документальные свидетельства и воспоминания бывших детей-блокадников, сведения о том, что довелось им испытать, как удалось выжить, выстоять и помочь близким, и как сложилась жизнь после войны.

Обзор подготовила Анна

Даниил Гранин, Алесь Адамович «Блокадная книга»

Впервые напечатанная с купюрами в «Новом мире» в 1977 году, много раз переизданная с тех пор, и один раз даже прочитанная перед камерой режиссера Александра Сокурова, «Блокадная книга» — это то, что должно стоять на полке в каждой питерской семье, но почему-то не стоит. Адамович и Гранин собирали, записывали, компоновали документальные свидетельства и интервью. В поисках свидетелей ходили по ленинградским коммуналкам, натыкаясь на неизбежный вопрос «А вам зачем?». К концу 1970-х ленинградская блокада была почти запретной темой: о ней не хотели слышать и те, кто ее пережил, и официальная пропаганда, хотя сама Вторая мировая война как таковая всегда оставалась предметом священным. Так русская культура впервые встала перед болезненной загадкой «ленинградского стыда»: советские Афины, которым внезапно выпала участь Спарты, не хотели касаться своих ран. «Блокадная книга» не дает ответа на вопрос, почему. Она впервые описала раны. Упоминания о людоедстве, о совместных банях мужчин и женщин, равно превратившихся в ходячие безразличные мумии, советская цензура, конечно, вымарала: за какую грань перешли ленинградцы, никому не хотелось ни знать, ни вспоминать.

Цитата:

«Откровенно говоря, мы многого не знали, не знали, какие жестокие вещи стоят за привычными словами «ленинградская блокада». Даже мы, прошедшие войну — один в белорусских партизанах, другой на Ленинградском фронте, — казалось, привычные ко всему, были не готовы к этим рассказам. Они ведь, эти люди, щадили нас все годы, но себя, рассказывая, уже не щадят…»

Издательство

«Эксмо», 2014

В.М.Глинка «Воспоминания о блокаде»

Сотрудник Эрмитажа Владислав Михайлович Глинка начал писать свои воспоминания летом 1977 года, вдруг разъярившись потоком опубликованной лжи («особенно гадкими кажутся мне поддельные дневники»), на публикацию не рассчитывал, рукопись так и лежала в семье. Сейчас, когда блокадных мемуаров и дневников опубликовано много, воспоминания Глинки важны тем, что бросают свет на одну частную трагедию: как вымирали интеллигенты. Те, кто не умел заготавливать и не имел практической сметки: одиночки на крошечной зарплате или вполне богатые коллекционеры, знаменитые ученые или мелкая музейная сошка, уцелевшие после кировского террора аристократы или роскошные обломки «старой культуры», не растерявшие себя в настоящей. Снова стать советскими Афинами Ленинграду было уже не суждено.

Цитата:

«Посланец вошел в квартиру без труда — дверь была отперта, и в квартире был такой же холод, как на дворе. Ф.Ф. (Нотгафт, член «Мира искусства». — Прим. ред.) и его супруга лежали на диване рядом, укрытые пледом и давно уже умершие. А на двери, на перекинутом от нее шнуре от оконной занавески, привязанном к медной ручке, висела Анастасия Сергеевна Боткина. Рядом лежал поваленный стул. А на стенах висели десятки холстов и гуашей, цена которых составляла в предвоенное время многие сотни тысяч рублей».

Издательство

«Лимбус-пресс», 2010

Хлеб­ные кар­точ­ки

Кар­точ­ка в бло­кад­ном Ле­нин­гра­де — глав­ный до­ку­мент, ко­то­рый да­вал пра­во ку­пить про­дук­ты по го­су­дарс­твен­ным це­нам. На листе бу­ма­ги с от­пе­ча­тан­ны­ми та­ло­на­ми бы­ло ука­за­но, сколь­ко грам­мов и ка­ких про­дук­тов мож­но по ним по­лу­чить.

В и­юле 1941 го­да по­яв­ле­ние кар­то­чек не выз­ва­ло па­ни­ки: иног­да хлеб по нор­ме не вы­ку­пал­ся пол­ностью. Кру­пы́ в за­ви­си­мос­ти от со­ци­аль­но­го ста­ту­са по­ла­га­лось тог­да от 1 до 2 ки­лог­рам­мов в ме­сяц, мя­са — от 600 грам­мов до 2,2 ки­ло­грам­ма. Од­на­ко сим­во­лом бло­ка­ды ста­ла хлеб­ная кар­точ­ка с нор­мой хле­ба для иж­ди­вен­цев (не­ра­бо­та­ющих граж­дан), слу­жа­щих и де­тей до 12 лет — 125 грам­мов в день. Та­кой нор­ма­тив был ус­та­нов­лен уже 20 но­яб­ря 1941 го­да, че­рез пол­то­ра ме­ся­ца пос­ле на­ча­ла бло­ка­ды. До ян­ва­ря 1942 го­да месячная нор­ма вы­да­чи жи­ров для ра­бо­чих и ин­же­нер­но-тех­ни­чес­ких ра­бот­ни­ков (ИТР) сос­тав­ля­ла 600 грам­мов, для слу­жа­щих — 250 грам­мов, для иж­ди­вен­цев — 200 грам­­мов; са­ха­ра и кон­ди­тер­ских из­де­лий ра­бочим и ИТР в месяц по­ла­га­лось выда­вать 1,5 ки­лог­рам­ма, слу­жа­щим — 1 ки­лог­рамм, иж­ди­вен­цам — 800 грам­мов, а де­тям до 12 лет — 1,2 ки­лог­рам­ма.

Вы­дачу про­дук­тов по кар­точ­кам ста­ли за­дер­жи­вать уже в ок­тяб­ре 1941 го­да. В кон­це но­яб­ря на­ча­лась па­ни­ка, по­тому что в ма­га­зи­нах не­воз­мож­но бы­ло ку­пить ни жи­ров, ни мя­са. В ян­ва­ре 1942 го­да воз­ник­ли пе­ре­бои с хле­бом. Из-за от­сутс­твия во­ды прек­ра­ти­ли ра­бо­тать хле­бо­за­во­ды. Оче­ре­ди за хле­бом рас­тя­ну­лись на нес­коль­ко су­ток, хлеб на­ча­ли вы­да­вать му­кой. «По­лу­ча­ет че­ло­век му­ку, са­дит­ся, по­то­му что от ус­та­лос­ти ид­ти… не мо­жет, и хва­та­ет из ме­шоч­ка эту му­ку и пря­мо ее ест…» — вспо­ми­нал ле­нин­гра­дец Алек­сандр Ти­хо­нов. 

Кар­точ­ная сис­те­ма час­то пред­по­ла­га­ла за­ме­ны од­них про­дук­тов на дру­гие: вмес­то са­хара на те же та­лоны мож­но бы­ло по­лучить кон­ди­тер­ские из­де­лия или ка­као, вмес­то мас­ла — жир или да­же се­лед­ку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Adblock
detector