«крик души о беспамятстве поколения». протоиерей георгий митрофанов

Профанация и беспамятство

Сегодня я не вижу ни желания подлинно исторически увековечить память о войне, ни каких-то попыток по-христиански осмыслить это событие.

Зато есть попытки говорить о войне, осуществляя дегустацию 150 «блокадных» грамм или в период празднования годовщины снятия блокады в Санкт-Петербурге превращая часть Итальянской улицы в участок блокадного города – разве что только покойников не разбросали. Это просто кощунство, как и еще один патологический опыт, когда школьникам предлагалось написать сочинение в виде письма отцу на фронт. Это говорит об атрофии какого-либо нравственного чувства.

А не менее кощунственная фраза «Можем повторить»? Повторить что? Еще десятки миллионов положить? Мне порой кажется, что у многих наших современников присутствует какая-то жуткая инфантилизация сознания. И кто, как не Церковь, прежде всего должна возвысить свой голос по поводу столь печальной общественно-психологической деградации.

Но сначала нужно поставить вопрос более широко – о нашей исторической памяти. К сожалению, для нашего общества характерно историческое беспамятство. Пушкинские слова о том, что мы ленивы и нелюбопытны, не теряют своей актуальности и сейчас. Правда, сегодня рассуждения и воспоминания о войне осложняются еще двумя обстоятельствами. Во-первых, надо признать, что мы живем в эпоху многочисленных имитаций, ролевых игр, разного рода реконструкций, которые отнюдь не предполагают глубокого, я уж не говорю христианского, а просто духовно-нравственного переживания того, о чем идет речь.

Я не хочу сказать, что общество сплошь состоит из людей дурных – оно состоит из людей равнодушных, которые проходят мимо разнообразных предлагаемых им ролевых игр. Что праздник выпускников «Алые паруса», что годовщина снятия блокады. Ритуально-атрибутивная имитация памяти – вот что можно было бы сказать о подобного рода мероприятиях. Они не столько дают нам живое воспоминание о войне, сколько профанируют эту тему.

Если данные боевых потерь более-менее представимы по карточкам учета личного состава, то потери гражданского населения просто неизвестны, эти убиенные остаются неучтенными. А ведь речь идет о конкретных людях. Но мы даже умудряемся гордиться своими в полной мере не сосчитанными жертвами!

И второе обстоятельство – войну пытаются использовать как обоснование того, что главными событиями русской истории были войны и главным событием и русской, и мировой истории XX века стала Вторая мировая война. Глубоко убежден, что это совершенно не христианский взгляд на историю и на историю своего народа в том числе. Для меня – а я говорю не как церковный историк, а прежде всего как священник – представляется совершенно неприемлемым этот подход, который насаждается сейчас и в учреждениях культуры, и в разного рода исторических обществах, этот взгляд часто поддерживают и представители Церкви.

Атрофия семейной памяти

Церковь, слава Богу, выработала адекватное увековечение памяти убиенных – молитвой о них. Большего желать и не приходится. Можно совершить эту молитву в храме, можно совершить на кладбище, собраться в близком кругу – мне кажется, этого достаточно.

Что касается лично меня, то как священник и историк я поминаю убиенных воинов и размышляю о значении войны в истории человечества не только 9 мая, а в самые разные дни календаря, и делаю это как в своих проповедях, так и на своих лекциях. И должен сказать, что панихид по убиенным воинам я отслужил, вероятно, значительно больше, чем это приходится делать среднестатистическому священнику. Правда, молясь о русских воинах, павших на полях многочисленных войн, которые имели место в нашей истории, я чаще поминаю не безымянных красноармейцев, подавляющее большинство которых не связывали себя с Церковью Христовой. Но я стараюсь поименно молиться о тех, кто в своем воинском служении, даже беря на свою душу неизбежный грех убийства ближнего своего, мог осознавать себя христианином и никогда не направлял своего оружия против Русской Православной Церкви, даже будучи ее заблудшим сыном.

Однако одним из ужасных последствий советского времени стало прерывание исторической памяти в семьях. «Лучше ребенку не знать ничего о дедушке и бабушке, которые были дворянами, купцами, священнослужителями, чтобы не дай Бог ничего не случилось». И постепенно семейная память пресекалась.

Другое дело, что в биографии тех, кто воевал, часто на первый план и выходит эта война, но жил-то человек в мирное время. Впрочем, сейчас часто не помнят ни тех, кто воевал, ни тех, кто жил. И вот эта атрофия семейной памяти, а значит, и памяти о войне в жизни таких семей, побуждает устраивать такие мероприятия. Иначе не было бы такой легкости восприятия войны, потому что семьи-то, в основном, теряли своих близких…

Можно снимать фильмы о войне, ставить спектакли, но достойные. И советские фильмы, несмотря на их заидеологизированность, порой были гораздо человечнее, чем современные, все более напоминающие боевики и компьютерные игры. Вспомните «Балладу о солдате», «Летят журавли», «Мир входящему».

Для меня и как для священника, и как для историка наиболее выразительными кажутся такие фильмы, как «Иди и смотри» Элема Климова, «Торпедоносцы» Семена Арановича, «Проверка на дорогах» Алексея Германа, «Был месяц май» Марлена Хуциева, «Анкор, еще анкор!» Петра Тодоровского. Вот фильмы, которые давали картину о войне гораздо более христианскую, чем многочисленные боевики нашего времени. Сейчас я таких фильмов просто не знаю. Стоит сравнить советский фильм «Жаворонок» и его ремейк, фильм «Т-34» 2018 года, и станет ясно, насколько мы отошли от человеческого восприятия войны.

Но мы не только Вторую мировую войну, но и гражданскую не смогли осмыслить и отразить средствами кинематографа в, казалось бы, свободных 1990-2000 годах. В фильмах доминировала военно-приключенческая составляющая, а адекватного художественного и религиозного осмысления войн так и не произошло. Опять-таки, видимо, это связано с тем, что мы ленивы и нелюбопытны… Но я могу сказать, что за этим стоит тяжелая историческая судьба, которая не дает нам избытка сил, чтобы задуматься над собой, отрефлексировать свое прошлое. А тех, кто считается духовной элитой, призванной осмыслять это, у нас систематически уничтожали почти весь ХХ век. И появилось то, о чем поразительно прозорливо на заре перестройки написал Чингиз Айтматов – поколение «манкуртов».

Когда элита мира состояла из людей, помнящих войну, хотя при этом противостояли друг другу две системы, у президента США Эйзенхауэра и президента Франции де Голля и тех же самых Хрущева или Брежнева был какой-то страх перед войной. Я терпеть не мог со школьных лет советскую пропаганду, но такого безответственного, легкомысленного отношения к войне я не встречал даже тогда. Да, нас готовили к войне, нападению, но всегда был подтекст – это несчастье, это катастрофа, этого не должно быть.

Чем дольше служу, тем больше не знаю

— Вы, как священник, за 25 лет изменились?

— Безусловно. Это совершенно нормально человеку меняться, а священнику в особенности. Потому что, в конечном итоге, изменения в жизни священника более радикальны и часто катастрофичны.

Мы берем на себя, часто в полной мере этого не осознавая, особое дерзновение говорить от имени Христа, выступать, как Его продолжатели. Но кто из нас может в здравом уме сказать, что он на это способен?

Я рукоположился в священный сан на втором курсе духовной академии в 1988 году. 1988 год означал ощутимый перелом в положении Церкви в нашей стране. Казалось, что начинается Возрождение, и Церковь, конечно, будет задавать если не общественно-политический, Православной Церкви это не свойственно, а именно духовно-нравственный тон этого Возрождения.

Но ничего подобного не случилось. Более того, православная атрибутика стала разменной монетой в отношениях между Богом и той жуткой клептократией, которая утвердилась в нашем обществе. Отвратительное слово «спонсор», появившееся когда-то вместе с восстанавливавшимися храмами, вошедшее в наш лексикон вместо слов «благотворитель», «благодетель», извратило наше понимание церковной жизни. Каждый ищет своего спонсора в духовной, политической, экономической жизни.

И Христа воспринимают как спонсора, и так строят с Ним отношения. Не понимая того, что, даря каждому искренне воцерковляющемуся человеку ощущение радости в начале духовного пути, Христос потом ожидает от него помощи в несении того креста, который ниспадает с Его плеч, креста несовершенства этого мира и этих людей.

Обретшие радость в свободе во Христе должны испытать и ответственность, что они — христиане, а значит, подставить Ему свое плечо.

— Если человек, не практикующий христианин, просто прохожий заходит в церковь, и у вас есть всего минута на разговор с ним, какую главную мысль, какие слова вы ему скажете?

— Что-то подобное имело место в жуткий период 89-го – 90-го годов, когда я служил в приходском храме и вынужден был пропускать сквозь себя буквально косяки людей, не прихожан даже, приходивших в воскресный день креститься.

Передо мной стояла толпа, а я мог только, как американский полицейский, зачитывающий права, сказать, что «с момента крещения ваша жизнь должна измениться», и так далее.

Конечно, большинство этих людей пополнили ряды крещеных нехристей, которых у нас было немало и до 1917 года. И это, конечно, была ошибка. Крещение без объяснения людям того, на что они решаются, напоминало не создание новых членов Тела Христова, а вбивание новых гвоздей в Тело Христово.

Даже если у тебя есть возможность час или два общаться с человеком, что тут можно сказать? Универсальных слов не существует. Надо представлять себе этого человека, каждому нужно найти свое слово. И то, это слово мало что может определить.

— Вы часто говорите: «Я не знаю»?

— Конечно. Чем дольше я служу священником, тем чаще произношу эти слова.

— То есть двадцать пять лет назад вы больше знали?

— Да, конечно. (Смеется). Я больше полагался на разного рода умные книги, которые должны помогать священнику давать универсальные ответы на сложные вопросы. Сейчас я понимаю, что это не так.

— В каких случаях вы говорите «Я не знаю»?

— Об этом трудно говорить абстрактно. Во всяком случае, подобно тому, как я в приходе ко всем, даже незрелым отрокам, всегда обращаюсь на вы, я почти никогда не беру на себя дерзновения благословлять человека на что-либо под страхом отлучения от общения с собой, если он не исполнит мою волю.

Я могу только высказывать свое мнение, более или менее категорично, но я оставляю за человеком право принимать собственные решения. Моя задача, как священника, не на себе людей замыкать, а пытаться помочь идти самим ко Христу. Это значит, что они должны оставаться свободными и, вместе с тем, ответственными.

Протоиерей Георгий Митрофанов. Фото: Артем Леонов / psmb.ru

Развлечение и игра в память

И «георгиевская ленточка» для меня в высшей степени выразительная иллюстрация того, о чем я говорю.

Сделаем небольшой исторический экскурс. Георгиевская лента украшала офицерский орден святого Георгия и солдатскую медаль ордена святого Георгия – «георгиевский крест». Но в советские годы память о святом Георгии Победоносце и его ордене старательно вытравлялась, даже советские офицеры, награжденные до революции в основном солдатскими георгиевскими крестами, не решались их носить.

И вот в ноябре 1943 года коммунистический режим решил восстановить ордена, связанные с былой славой русской армии. Придумали ордена Суворова, Кутузова, Нахимова, Ушакова, даже Богдана Хмельницкого, а для солдат ввели награду – медаль Багратиона, вскоре переименованную в орден Славы. При этом для ордена Славы были взяты цвета ленты ордена святого Георгия, а орденский крест был превращен в пятиконечную звезду. И для меня – это еще одна кощунственная экспроприация большевиками не только духовной, но и воинской ценности из русского прошлого. Однако во время войны никому не приходило в голову называть ленту ордена Славы, который действительно имел высокий статус среди советских боевых наград, «георгиевской ленточкой». Орден святого Георгия не имел никакого отношения к советской армии времен Второй мировой войны и последующих десятилетий.

Но и сама по себе идея этой ленточки, которую вешают куда угодно, так же кощунственна. С какой бы боевой наградой – орденом Славы или орденом святого Георгия – эта ленточка ни связывалась, ее подобающим образом имеют право носить лишь те, кто был награжден этими наградами. Превращать же ее в элемент дизайна одежды, сумок, автомобилей, а то и собачьих ошейников в высшей степени безнравственно.

Не менее безнравственна и бессмысленна надпись «Можем повторить!». Повторить войну? О том, что такое война, я слышал от моих родителей с самого детства. Мой отец служил морским офицером на Черноморском флоте и участвовал в осаде и сдаче Севастополя, сопровождавшейся бегством высшего командного состава. Мать пережила кошмар Сталинградской битвы, когда население города было оставлено в зоне боевых действий, на глазах у ее семьи отцу, моему деду, оторвало голову, а он был гражданский. Когда семью мамы эвакуировали из Сталинграда, она постоянно твердила 90-й псалом и, казалось, что сошла с ума. А когда в блокадном Ленинграде голод превращал человека в животное? Мы все это хотим повторить? Я этого повторять не хочу. Я не хочу переживать то, что пережили мои родители во время войны. И это позиция любого нормального человека.

Или фразы «Спасибо деду за победу!», «На Берлин!»… Когда я читаю такие надписи и еще вижу «георгиевские ленточки» на машинах, мне хочется спросить: «Почему же вы, “победители”, разъезжаете на автомобилях побежденных – “фольксвагенах”, “опелях”, “мерседесах”, “тойотах”? Катайтесь на автомобилях победителей – “москвичах” и “нивах”».

Вот так постепенно, на подкорковом уровне, мы профанируем все что угодно. И это в нашей-то стране, которая столько потеряла!

И печально, что Церковь по этому поводу практически не высказывается.

И, по-моему, такие формы отмечания этих дат, как военные парады, конечно, уже давно себя исчерпали. Главная задача военного – не на параде маршировать. Армия должна воевать на поле брани, а в мирное время свое боевое мастерство наращивать на учениях. К тому же современные вооружения – это сложнейшие технологии, которые на параде не покажешь, это части спецназа, которые предполагают тяжелейший труд и высокий профессионализм. Им нечего показывать на людях. Не тот десантник хорош, который может кирпич о собственную голову разбить, а тот хорош, который может этой головой думать. Мне доводилось участвовать в военном параде, когда я служил в военно-морском флоте. Это была одна из многих обременительных и с точки зрения повышения военного профессионализма бессмысленных процедур.

Все это – не попытка восстановить связь поколений, а попытка сделать формой развлечения, игрой память о войне.

Мы ухитряемся гордиться тем, чего надо стыдиться

На забвение наших новомучеников не только в обществе, но и в нашей Церкви обрекает то, что наше общество исполнено историческим беспамятством. А оно сейчас восполняется историческим мифотворчеством: наша страна начинает представляться многим из нас даже в период своих величайших нравственных падений и богоотступничества имманентно православной, всегда остававшейся ближе к Богу, чем какая-то другая. “Народ-богоносец”, который если и гонит Бога, то гонит от неравнодушия, в отличие от всего так называемого цивилизованного мира. А русский человек живет по принципу: годится, так Богу молиться, а не годится — горшки покрывать. Либо истово верит в Бога, либо истово преследует Бога.

История, впрочем, показала, что истово преследуют прежде всего Христа, а веруют в каких-то подчас других богов, и их огромное множество. И в этом пантеоне может найтись место и для Перуна, и для “тайного православного христианина” Сталина, и для «святого старца»  Распутина, и для «христолюбивого» маршала Жукова, и для Ивана Грозного — но только не для новомучеников.

Есть еще одна проблема, которую выявил Собор новомучеников: мы ухитряемся гордиться тем, чего надо стыдиться. “Мы, посмотрите какие духовные, в какой еще стране есть столько новомучеников?! Нигде. Значит, у нас больше всего достойнейших христиан”. Кажется, вывод должен быть другим: мы самая бездуховная страна, раз такая трагедия стала возможна. И мучеников-то было гораздо меньше, чем мучителей, а мучители вышли из той же самой Русской православной Церкви. И я всегда в данном случае вспоминаю короткую фразу митрополита Кирилла (Смирнова), который призывал патриарха Тихона не идти на компромиссы с властью. И в ответ на слова патриарха Тихона о том, что он идёт на компромиссы, потому что не может не думать о томящихся в тюрьмах архиереях. Митрополит Кирилл сказал: «Не думайте о нас, архиереях, мы только и годны на то, чтобы сидеть в тюрьмах».

Пришедшие в Россию гонения — результат в том числе того, что наша церковная иерархия не смогла воспитать своих мирян достойными христианами и за это поплатилась.

Как происходит канонизация? Сначала служится панихида, потом зачитывается акт о прославлении умершего христианина, выносится его икона и перед ней совершается молебен. То есть мы констатируем, что этот подвижник больше не нуждается в наших молитвах о прощении его грехов, а наоборот — к нему можно обращаться, чтобы он был ходатаем перед Богом. Но, к сожалению, мы переживаем и кризис агиографического жанра, и жанра нашей иконографии…

Но я не думаю, что надо искать новые пути почитания. Однако ничего не изменится, пока мы не продумаем и не разрешим те проблемы, которые я упомянул. Да, я поставил больше вопросов, и они остаются вопросами в том числе и для меня самого. Но сейчас я очень отчетливо понимаю: когда вопросы возникают — это хорошо, это значит, что есть живая жизнь.

А урок новомучеников может быть один: свидетельство о Христе должно происходить не в каких-то экстремальных ситуациях, а в каждом дне, часе жизни.

И когда ты в своих повседневных делах будешь делать выбор в пользу Христа, может быть, тебе и не придется оказаться на месте мученика и делать этот выбор ценой собственной жизни. И чтобы быть свидетелем Христа, нужно будет не погибать, а жить.

Христианином надо быть в своей повседневной жизни, а проблема выбора стоит всегда, просто в разных формах. И вопрос заключается в одном — насколько делающийся тобой выбор оказывается христиански мотивированным.

Протоиерей Георгий Митрофанов,»ПРАВМИР», 7 февраля 2020 г.

Пусть лучше подписывают, чем баррикады строят

— Паства изменилась за это время? Советский прихожанин и российский — это разные люди?

— Конечно. Советское время требовало от человека если уж не богословских знаний, которые трудно было приобрести, то, по крайней мере, готовности чем-то пожертвовать и чем-то рискнуть, чтобы обозначить себя как практикующего христианина, приходящего в храм. Это требовало усилий нравственных и интеллектуальных. За это можно было кое-чего лишиться.

Это, кстати, объясняет определенного рода недостатки нашего духовенства, представители которого были, по существу, париями в советском обществе, не защищенными ни юридически, ни финансово. Отсюда стремление некоторых священников советского времени хоть что-то заработать, понимая, что у них не будет государственных пенсий, что в любой момент они не по воле даже епископа, а по воле уполномоченного Совета по делам религий могут лишиться своего места. Поэтому хотя бы как-то финансово предохранить себя и свои семьи от того, чтобы оказаться в бедности и даже нищете.

Это ведь забыто, трагедия Церкви советского времени. Когда ее уже не уничтожали, как в 20-е, 30-е, 40-е годы, но держали в положении совершенно унизительном.

— А уполномоченный Совета — это офицер КГБ, верно?

— Да, номенклатура уполномоченных Совета по делам религий была сформирована из сотрудников КГБ, обычно это были подполковники и полковники. Они действовали в тесном контакте с 5-м управлением КГБ, с политической полицией. Их задача была не просто контролировать церковную жизнь, а максимально ее разрушать, продвигая подчас недостойных и подавляя лучших представителей нашего духовенства, постоянно оказывая давление на всех.

А сейчас вчерашние гонители Церкви с легкостью перешли с партсобраний на божественную литургию, с первомайских демонстраций на крестные ходы. Точно так же, как они в свое время ритуально-протокольно говорили о строительстве коммунизма, сейчас они говорят о зарождении Святой Руси. Точно так же пытаясь, как мифический коммунизм, конвертировать мифическую Святую Русь в материальные блага.

Выбор между грехом и грехом

Мы забываем, что Церковь всегда воспринимала войну как грех. И главная греховная сущность войны заключается не только в том, что война предполагает попрание одной из главных заповедей «не убий», которая не отменяется ни в мирное, ни в военное время. Но война всегда искусительна, ибо возникает мысль, что, убивая на войне, ты не совершаешь убийство как таковое, а совершаешь благое дело, подвиг.

На войне убийство начинает приобретать некую санкцию, оправдывающую его в тех или иных обстоятельствах. И это вместо того, чтобы честно признать, что ужас войны в том и заключается, что человек выбирает не между «согрешить» или «не согрешить», а между большим и меньшим грехом.

Представьте: никогда не размышлявший о войне мирный добрый человек облачается вопреки воле в военную форму и ставится в ситуацию, когда он должен убить неведомого ему человека, с кем у него не было каких-то личных конфликтов, только ради того, чтобы самому остаться в живых. Не убьешь ты – убьют тебя.

Можно ли оправдать убийство другого человека тем, что ты защищал свою жизнь? Оправдать в принципе нельзя, но видеть в этом смягчающее обстоятельство во время покаяния возможно. И в ходе боевых действий люди понимают, что их жизнь часто зависит от действий товарищей, поэтому фронтовое братство характерно для всех честных и порядочных людей, в каких бы армиях они ни воевали. Ты защищаешь не абстрактную родину, фюрера, вождя, президента, а своих товарищей, а они защищают тебя, и это имеет нравственный смысл, но не отменяет сути – грех остается грехом.

И ни один человек, не прошедший через этот опыт, не может быть уверен, что произойдет с его душой после войны.

Не подвиг, а преступление

В войне доминируют не подвиги, а преступления – вот что нужно помнить. И Церковь не знает понятия героя – «сверхчеловека» или «полубога». Церковь знает лишь призвание человека быть святым. А подвиг на войне в отличие от преступления (взял и стер с лица земли бомбами и снарядами целую воинскую часть) может быть совсем непритязательным и не эффектным.

Мне очень нравится кадр из фильма «Торпедоносцы» Семена Арановича, в котором повествуется о действиях нашей морской авиации на Северном флоте. Во время Второй мировой войны наша морская авиация несла колоссальные потери, и командующий подразделением морской авиации генерал, которого очень хорошо играет Александр Филиппенко, стоит сутулый, понурый и отдает приказ, понимая, что кого-то отправляет на смерть, а кого-то оставляет в живых. Что это такое? Это подвиг – когда командир имеет честность и мужество осознавать, что из-за его приказа эти погибнут, эти, может быть, останутся в живых, а эти будут искалечены? Однако жить после этого легко и радостно человеку нравственно развитому и чуткому будет уже невозможно.

Кадр из фильма “Торпедоносцы”

А слово «подвиг» как будто снимает все проблемы. И при том, что понятие «военное преступление» определено в международном законодательстве достаточно четко, понятие «подвиг» остается и с правовой, и с нравственной точки зрения весьма расплывчатым. И когда император Николай II наградил орденом святого Георгия кавалерийского офицера будущего генерала П.Н. Врангеля за успешную лобовую атаку в конном строю на немецкую артиллерийскую батарею, то в своей резолюции на приказе о награждении Государь написал, что надеется, что впредь таких героических поступков ротмистр Врангель совершать не будет, потому что во время этой атаки у него значительная часть эскадрона погибла. Понимаете, когда речь идет о жизни человека, между подвигом и преступлением грань очень зыбкая…

А вот о чем должен молиться священник, перед которым стоят солдаты, отправляющиеся на войну, что им говорить? Говорить, что если уж выпало на вашу долю оказаться на поле брани, помните, что убийство – это грех, и совершив убийство, вы должны каяться, даже если вы окажетесь в ситуациях, где не совершить убийство может быть и невозможно. И если будет возможность не убивать, то проявляйте милосердие к поверженному противнику. Не трогайте гражданских, защищайте своих товарищей. И только тогда вы пройдете это тяжелейшее испытание и искушение как настоящие христиане.

Но я сейчас хотел бы вернуться к самому главному – грех, искушение и, конечно же, величайшее испытание и несчастье для людей – вот что такое война. И когда некоторые священнослужители говорят, что на войне проявляются лучшие качества человека, это звучит так же безнравственно, как и наши популярные рассуждения, что страдания делают человека лучше.

Безусловно, разные люди в условиях войны, как и в условиях мирного времени, ведут себя по-разному. Но война чаще всего пробуждает в людях худшие чувства, и это надо помнить. И с этой точки зрения рассматривать войну как основополагающее событие нашей истории, нашей жизни, невозможно – мы же не дикая кочевая орда, не племя каннибалов, которое живет за счет того, что постоянно с кем-то сражается и кого-то убивает.

В нашей истории были события и периоды, когда мы не разрушали, а созидали, у нас была культура, духовная жизнь. Вот это, может быть, самое главное в нашей истории? Что же касается войны, то, безусловно, о ней надо говорить, но говорить честно, опираясь на основополагающие традиционные, как мы говорим, христианские ценности. И с этой точки зрения то, что происходит сейчас, я не могу рассматривать иначе, как глумление прежде всего над теми, кто в этой страшной войне пострадал.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Adblock
detector